По прогнозам The Economist, наступает апокалиспис рабочих мест

Журнал The Economist опубликовал обложку, которую невозможно проигнорировать. Это издание читают в Европейском центральном банке, его номера лежат на столах советов директоров крупнейших корпораций, и ни один министр экономики в мире не позволяет себе пропускать свежие выпуски. На обложке такого издания появились два слова, которые несколько лет витали в воздухе, но раньше никто из мировой верхушки не решался написать их чёрным по белому: «Апокалипсис рабочих мест». Ниже, шрифтом помельче, но с не меньшим весом добавлено: «Надейся на лучшее, но готовься к худшему». Когда журнал такого уровня прямо использует подобные формулировки, это означает, что изменилась официальная трактовка происходящего.

Семь из десяти американцев уверены, что искусственный интеллект усложнит им поиск работы. Это не мнение профсоюза, не слова очередного ютубера и не заявление политика в погоне за голосами — это данные свежего опроса, проведённого в стране, которая создала большую часть этих технологий, больше всех на них заработала и громче всех аплодировала каждой презентации новых продуктов в Калифорнии. Показатель в 70% продолжает расти. На фоне этой тревоги рынки внезапно бьют рекорды: фондовые индексы достигают новых исторических пиков, генеральные директора рассуждают о повышении производительности и сокращении расходов, а правительства наблюдают за происходящим с выражением вежливого, но слегка отрешённого интереса. Они делают пометки в блокнотах, собираются на международных саммитах, но на самом деле не предпринимают ровным счётом ничего — и очень зря.

Причины, по которым The Economist перешагнул черту, которую обычно никогда не пересекал, заслуживают отдельного разбора. За предупреждением готовиться к худшему стоит нечто большее, чем очередная страшилка. Глубинная проблема, о которой все предпочитают молчать, касается прежде всего тех, кто не является ни правительством, ни технологической корпорацией, — обычных людей.

Economist никогда не отличался паникёрством, скорее наоборот: всегда придерживался ультраоптимистичного взгляда на технологический прогресс и на протяжении многих лет был главным противовесом любой технологической панике. Когда заголовки газет кричали, что роботы отбирают у людей работу, журнал хладнокровно публиковал цифры, доказывая, что занятость растёт, а рынок труда стабилен. Когда Берни Сандерс или Янис Варуфакис, главные техноскептики, предупреждали об опасной концентрации капитала в руках IT-гигантов, издание отвечало им графиками производительности и роста ВВП на душу населения. Теперь даже этот железобетонный бастион капитализма сдался и выпускает номер с обложкой, на которой белые воротнички, офисные сотрудники с портфелями в руках летят в гигантскую чёрную дыру — всё под заголовком «Апокалипсис рабочих мест».

Это важный момент: когда самый трезвый и консервативный арбитр либеральной экономической ортодоксии внезапно так резко меняет тон, тем, кто давно предупреждал о подобном сценарии, радоваться нечему. Здесь нет места злорадному «Я же говорил», напротив, стоит обеспокоиться ещё сильнее: если даже Economist это признал, значит, закрывать глаза на проблему больше невозможно, а скорее всего, признание пришло с опозданием. Статья The Economist ссылается на термин «пауза Энгельса», и это понятие помогает понять суть происходящих сегодня событий.

Главный аргумент, который железно работал раньше, сегодня дал сбой. У экономистов есть успокаивающая мантра, которую они повторяют как заклинание уже более двух столетий: технологии уничтожают конкретные рабочие места, но в итоге создают гораздо больше новых. Логика простая. Ткацкие станки лишили работы ручных ткачей, но породили потребность в инженерах, механиках, дизайнерах и управляющих фабриками. Автомобиль уничтожил извозчиков, но взамен создал целую индустрию: дороги, заправки, автосалоны, мастерские, страхование и такси. Economist годами строил на этом свою философию, но в этот раз добавляет короткую фразу, которая из его уст звучит как чистосердечное признание: «Прошлое — это плохой путеводитель в будущее».

За этой фразой скрывается самый интересный поворот. Журнал, который всегда продвигал идею тотального процветания из-за технологического прогресса, теперь прямо признаёт, что даже первая промышленная революция не была праздником: для нескольких поколений обычных людей она обернулась настоящей катастрофой. У экономистов даже есть специальный термин для этого кошмара — пауза Энгельса. В период с 1780 по 1840 год заводы начали штамповать товары с бешеной скоростью, экономика и ВВП росли как на дрожжах, но реальные зарплаты обычных рабочих за эти 60 лет не выросли. Люди вкалывали за копейки на новых станках, производя больше, — потому что все новые богатства уходили напрямую в карманы владельцев заводов, хозяев капитала.

В сегодняшнем дне картина повторяется на новом уровне. Модели искусственного интеллекта пишут код такой сложности, которая ещё год назад казалась нереальной, а года два назад считалась чистой фантастикой. ИИ-агенты плодятся быстрее, чем их успевают считать, а крупный бизнес вливает в эти технологии астрономические бюджеты, причём часто взятые в долг. Взять тот же Anthropic: годовая выручка измеряется миллиардами долларов, это больше не амбициозный стартап из нескольких человек, а огромная самостоятельная индустрия. Да, если открыть официальные отчёты Министерства труда, массовой безработицы там пока нет, и первые тревожные звоночки вовсю звенят, но масштабного обвала рынка ещё не случилось. Вот только учитывая скорость изменений, было бы крайне опрометчиво утверждать, что этот обрыв удастся обойти.

Главная особенность текущего кризиса, которой не было в прошлые разы, — сиюминутная природа тектонического сдвига. The Economist пишет об этом с непривычной для себя честностью. Офисный класс, те самые белые воротнички, сотрудники интеллектуального труда, по которым ИИ бьёт в первую очередь, обладают огромным политическим и социальным весом. Рабочие у станков, которых в своё время молча выставили на улицу из-за конкуренции с Китаем, тоже важны, но такого веса не имели. В статье журнал вспоминает 2010-е: когда Китай в 2001 году вступил во Всемирную торговую организацию, это привело к тому, что экономисты назвали китайским шоком. В период с 1999 по 2011 год работу потеряли около 2 млн американцев. В масштабах всей Америки это сущие пустяки, обычная месячная норма увольнений, но вся эта безработица хлынула в конкретные рабочие регионы и моногорода. По мнению The Economist, относительно небольшого шока хватило, чтобы поднять волну народного гнева, привести Дональда Трампа к власти в первый раз и заставить идею свободной торговли, глобализацию и правила мировой экономики, которые элиты строили десятилетиями, трещать по швам. Эти 2 млн лишившихся работы людей полностью изменили политические идеалы не только в США, но и во всём мире.

Удар такой же силы, но направленный не на полузаброшенные заводы, а, например, на бухгалтерские конторы на Манхэттене, юридические фирмы в Мадриде, аналитические центры во Франкфурте, дизайн-студии в Барселоне и редакции СМИ в Лондоне и по всему остальному миру, будет иметь иные последствия. Это люди с высшим образованием, дорогими ипотеками в крупных мегаполисах и, самое главное, с прямым доступом к медиа. Они не будут молча страдать в депрессивных регионах, потому что умеют громко заявить о себе, организовать протесты и превратить недовольство в жесточайшее социально-политическое давление. Этот городской образованный класс устроен иначе: у него моментальная реакция на любые удары по карману, а в отличие от простых работяг из провинциальных районов, у него есть аккаунты в соцсетях с миллионными охватами в совокупности. И пока экономисты спорят, к чему автоматизация приведёт через 5 или 10 лет, политики понимают: кризисы так долго не зреют. Они происходят быстро — на ближайших выборах, в свежих опросах или в бешеном новостном потоке, где заголовки понедельника забываются уже ко вторнику. Если 2 млн молчаливых работяг, потерявших работу из-за Китая, смогли перевернуть всю политику США и привести к власти Трампа, то потеря работы из-за ИИ миллионами образованных, влиятельных и крикливых городских жителей, у которых в руках соцсети и микрофон, вызовет несравнимо более сильную реакцию.

Если власть не начнёт искать решения до того, как глубинное недовольство выплеснется наружу, система снова окажется в роли догоняющей, впрочем, как и всегда. Она уже реагирует с опозданием, лишь сейчас позволив Economist написать о нём чёрным по белому, хотя стоило сделать это ещё года два назад. Журнал фактически оставил свои прежние убеждения о том, что технологии всегда создают больше рабочих мест, чем уничтожают, и открыто заговорил про апокалипсис. А ведь до этого катастрофистами и паникёрами они называли конкретно тех, кто предупреждал о подобном сценарии. Что же они предлагают в своей статье и о чём умалчивают? И что, если предлагаемые решения на самом деле являются частью той самой проблемы, которую они пытаются решить?

Все возможные решения в статье разделены на три блока. Первый — попытка замедлить изменения. Economist приводит в пример Китай, который потребовал от своих компаний внедрять ИИ, но при этом обходиться без массовых увольнений; кто-то предлагает обложить налогами дата-центры, кто-то — жёстко регулировать саму технологию. Но в итоге журнал делает вывод, что сдерживать прогресс — тупиковый путь. Человечество получит от искусственного интеллекта колоссальную выгоду: новые богатства, прорывы в науке, в борьбе с изменением климата, бедностью и болезнями. И если бы луддиты в XIX веке смогли остановить ткацкие станки, мир сегодня жил бы гораздо хуже. Это пишет Economist, и здесь с ним можно согласиться: технологии невозможно остановить, любые попытки сделать это будут бесполезными и обойдутся слишком дорого.

Второй блок — то, что они называют умными налоговыми реформами: налоги на сверхприбыль корпораций, на землю, на природные ресурсы и на наследство. Всё это, по мнению журнала, нужно, чтобы не дать сформироваться закрытой элите, которая владеет всем нематериальным капиталом. Также упоминается развитая система страхования от безработицы, например, датская модель активного рынка труда, где государство помогает людям переобучаться и находить новые профессии. Это предложение выглядит достаточно разумно, но дьявол, как известно, скрывается в деталях, особенно когда речь идёт о фискальной политике. Журнал просто набрасывает идеи, но не вдаётся в глубокие объяснения. Остаётся неясным, как именно облагать налогами алгоритмы и код, которые не привязаны к конкретной земле и могут за секунду улететь в любой офшор, и как масштабировать дорогущую датскую систему, созданную для крошечной шестимиллионной страны, на огромные рынки в сотни миллионов человек. Ответов на эти вопросы журнал не даёт.

Третий блок, самый радикальный. Ещё года три назад увидеть подобное на страницах Economist было просто немыслимо. Это говорит о том, в каком моменте истории оказалось общество: они открыто говорят о частичной национализации ИИ-компаний и о дальнейшей выплате гражданам дивидендов из их прибыли. В США это уже называют «аккаунтами Трампа», когда людям буквально раздают акции технологических гигантов. Звучит безумно, но буквально на этой неделе кандидат в президенты Южной Кореи предложил именно это — выплачивать гражданам дивиденды от прибыли ИИ-компаний. Корейский фондовый рынок после этого заявления сразу же рухнул на 5%, что заставило политика забрать свои слова обратно.

Идея «ИИ сделает нас богатыми, а люди будут получать безусловный базовый доход» звучит годами, например, от Илона Маска: в мире будет гораздо больше интеллектуальных роботов, чем людей, и это станет началом эпохи универсального высокого дохода для всех. Скепсис здесь понятен, но в Южной Корее случилось показательное: администрация президента официально заявила, что планирует ввести ИИ-дивиденд для своих граждан. Местные техногиганты вроде Samsung гребут сотни миллиардов долларов на ИИ, вот правительство и захотело начать выплачивать часть этих денег обратно людям раз в год. Ни одна страна в мире не делала ничего подобного. Это и есть та самая эпоха универсального высокого дохода, в которой не нужно пахать ради выживания, а можно наслаждаться жизнью и заниматься собственными хобби. Но как только новость вышла, корейский фондовый рынок рухнул на 5% за день. Миллиардеры дали чёткий сигнал властям: попробуйте раскулачить нас в пользу плебеев — мы уничтожим вашу экономику. Техногиганты ожидаемо не хотят делиться прибылью с людьми, а значит, начинается эра жестокого противостояния корпораций, правительств и обычного населения. Кто победит — открытый вопрос.

После того как Economist предложил эти три способа решения проблемы, он признаёт, что с точки зрения чистой математики между умными налогами и прямой долей государства в частных компаниях разница небольшая. И сам факт того, что они вообще начали писать такое, — уже прецедент. Но к государству как к управляющему технологическими капиталами следует относиться глубоко скептически. Дело не в предвзятости или личных убеждениях, это просто банальная история: за редкими и очень исключительными случаями, когда чиновники пытались рулить стратегическим техсектором, всё заканчивалось довольно плачевно. Бюрократия и прорывные инновации просто несовместимы.

Но больше всего пугают не радикальные рецепты от The Economist, а гробовое молчание тех, кто действительно должен сейчас действовать. Наблюдается полное, абсолютное бездействие. Йозеф Шумпетер описал капитализм как процесс созидательного разрушения: старые структуры должны отмирать, чтобы на их месте рождались новые. С моей точки зрения, Шумпетер не объяснил до конца одну вещь, хотя наверняка интуитивно её понимал: созидание и разрушение никогда не происходят в одном и том же месте, в одно и то же время и для одних и тех же людей. Разрушение можем пережить мы, а плоды созидания могут достаться следующим поколениям. Сегодня есть три ключевых игрока на мировой сцене, которые должны действовать, чтобы подготовить нас к необратимым изменениям, но они бездействуют.

Первый — правительство. Оно не регулирует рынки так, чтобы стимулировать плавный переход из одной эры в другую и помочь людям адаптироваться; оно регулирует технологии ради контроля над самой технологией. Разница здесь колоссальная — это разница между спасением людей и банальной борьбой за власть, чем они и занимаются. Когда мир накрыла первая промышленная революция, система, пусть и через огромные страдания, голод и бунты, в конце концов смогла родить ответ: появились понятные правила игры, трудовые кодексы, восьмичасовой рабочий день, запрет детского труда, государственные школы и больницы, защита профсоюзов. Да, на это ушли десятилетия и жизни нескольких поколений, но эти меры в итоге появились. Вот только на этот раз таких десятилетий нет: цикл нынешней технологической революции занимает всего несколько лет, а не поколений.

Второй игрок — бизнес. Большинство компаний внедряют ИИ только ради одной цели: срезать расходы и избавиться от лишних ртов, то есть от нас с вами, и вовсе не думают о том, что завтра делать людям, которых выставили на улицу. Делают они это не потому, что топ-менеджеры — законченные злодеи: просто сама система не требует от них этого. Наоборот, через акционера она требует маржинальности и прибыли, а не планов по социальной адаптации уволенных сотрудников. Бизнес уверен, что социальной стороной вопроса должны заниматься правительства, но те вместо этого заняты борьбой за власть.

И наконец, третий игрок, как ни странно, — сами люди. Это то самое зеркало, в которое смотреть неприятнее всего. Очень скоро мир разделится на два типа людей — на тех, кто создавал свои активы, и тех, кто просто потреблял чужие. Это не лекция о морали или продуктивности, это просто математика нового мира. Каждый час, который тратится на создание чего-то своего — навыков, сложного проекта, медиаресурса или системы, которая может работать без личного участия, — это инвестиция в выживание, то, что будет кормить завтра. Но каждый час, который проводится за бездумным листанием ленты и подглядыванием за чужим, — это время, которое бесплатно отработано в пользу того, кто этот актив уже создал. Главная ловушка здесь — иллюзия действия: кажется, что раз человек сидит в сети, следит за повесткой и в курсе всех новостей и трендов, то он в теме и контролирует ситуацию. Но ничего подобного: он просто бесплатное топливо, которое кормит чужую систему.

Точка невозврата для каждого наступит не через 5–10 лет, а уже через 5–10 месяцев — грубо говоря, конечно, точные тайминги предсказать невозможно. Но здесь есть важный нюанс: личная ответственность не отменяет того, что система в целом идёт на дно. То, что человек лично подстроится под физический актив, не решит проблему общества и не отменит того факта, что миллионы людей без ресурсов, без финансовой подушки и без понимания, что вообще происходит, останутся на обочине. И не потому, что они ленивые, а потому, что у них физически нет на это времени: они прямо сейчас выживают на двух-трёх работах, чтобы просто оплатить аренду. И когда этот социальный разрыв бахнет в глобальном масштабе, хаос и нестабильность ударят по всем без исключения — и по работягам, и по офисному классу, и даже по тем, кто думал, что успел подготовиться и перехитрить систему.

Это, собственно, и есть тот самый очень циничный тупик современной экономики, который оставляет лишь два пути: технофеодализм или безусловный базовый доход. ББД — термин, который будет слышаться всё чаще в ближайшее время. В самом простом виде это, пожалуй, наиболее честный ответ на все проблемы: если ИИ действительно собирается сконцентрировать колоссальные прибыли в руках единиц и вытеснить миллионы работников, придётся создать механизм перераспределения богатства. И нужен он не ради благотворительности, а потому что это базовая социальная инженерия, необходимая исключительно для того, чтобы поддерживать экономику потребления на плаву: как она будет на плаву, если у потребителей больше не будет зарплат? Так что это делается не из жалости, а из прагматичного интереса.

Но у базового дохода в том виде, в каком его обычно преподносят, есть фундаментальная проблема, о которой его сторонники никогда не расскажут и которую в упор не хотят замечать. ББД превратит людей в пассивных получателей пособия, которое целиком и полностью зависит от воли тех, кто владеет капиталом и решает, продолжать ли платить. А владеть капиталом в этом сценарии будут именно ИИ-корпорации, их акционеры и, как следствие, правительства, которые явно находятся с ними в сговоре. Это не освобождение человека, как они это преподносят, а стопроцентная структурная зависимость. Если позволить себе выразиться так, как Янис Варуфакис, это самый настоящий технофеодализм.

Такого мира не хочется, потому что есть искренняя вера в способность людей создавать ценность. Это позиция убеждённого гуманиста: люди могут развивать навыки и строить то, что действительно имеет значение, — это наша способность, та самая, которая сделала нас людьми в хорошем значении этого слова. А доход, который просто усыпляет эту способность вместо того, чтобы её мотивировать и раскрывать, — это поражение человечества, замаскированное под решение его проблем. С другой стороны, альтернативный сценарий тоже не близок: нельзя просто пустить рынки на самотёк без каких-либо амортизаторов в такой период, как сейчас. Институты, которые должны поддерживать людей, — университеты, центры переобучения, службы занятости, — в реальности просто не успеют среагировать на скорость изменений, и это будет уже не свободный рынок, а банальное предательство и тотальный отказ от людей.

Что в итоге предлагает Economist? По сути, три вещи: во-первых, ввести налоговые реформы для изъятия части технологических прибылей — короче, ИИ-дивиденд для всех граждан; во-вторых, заставить государство агрессивно переобучать людей новым профессиям; и в-третьих, выстроить железобетонную социальную подушку для тех, кто временно остался не у дел. И всё это — не останавливая прогресс, не создавая тоталитарное государство, без национализации частного бизнеса и без отказа от тех благ, которые ИИ может принести. Конечно, план далёк от идеала, и выше разобрано, сколько в нём скрытых дыр. Но на фоне того гробового молчания, которое сейчас царит в европейских столицах и Вашингтоне, это хотя бы что-то. Ведь правительство и крупный бизнес по всему миру будто воды в рот набрали: все просто надеются, что их пронесёт.

Economist фактически озвучил то, о чём говорилось уже давно. Апокалипсис на рынке труда — не стопроцентный факт, но это больше и не фантастический фильм, а абсолютно реальный и осязаемый сценарий, к которому нужно готовиться. Ждать, пока чиновники или корпорации обо всём этом позаботятся, — верх глупости: тот, кто сегодня просто ждёт, завтра гарантированно проиграет. И самое страшное во всей этой истории то, что системно к этому удару вообще никто не готовится. Всем как будто всё равно: чиновники катастрофически опаздывают, у бизнеса нет ни единой причины думать о людях, а все споры в интернете идут между двумя крайностями — слепыми оптимистами и радикалами. И пока общество топчется в этой точке, оно ничего не придумывает для решения, лишь тратит время зря. А время работает против нас: в условиях бешеной технологической гонки каждый год, прожитый вхолостую, без жёстких реформ образования, без перестройки рынка и без новых правил распределения денег, — это год, который записывается в чистый убыток, и его никто не вернёт.

Поэтому готового и красивого рецепта пока нет, но есть выбор, который каждому придётся делать уже сейчас, и идёт он на двух уровнях. Первый — личные решения: что конкретно человек создаёт, чьи активы кормит и от чего на самом деле зависит его доход. Второй — решения коллективные: чего все вместе требуют от тех, кто пытается нами управлять, и готовы ли дальше молча смотреть на то, как важнейшие вопросы будущего просто игнорируются.

Итого, свежая обложка Economist — очень серьёзный сигнал. Конечно, это не стоит рассматривать как предсказание скорого конца света, но если уж в Economist такое вышло, значит, времени либо не осталось, либо его очень мало. Мы уже вошли в эпоху, в которой одни воспользуются моментом, перестроятся и заберут всё, а другие навсегда останутся не у дел, просто потому что недооценили масштаб тектонического сдвига и не поспели за ним. Вопрос, который стоит задать максимально честно: в какой группе окажется каждый? Ответ зависит от того, предпочитает ли человек сам брать будущее в свои руки или ждёт, когда другие решат за него.